Университет и Папа - чувствительность к истине
Речь непроизнесенная в университете "La Sapienza"

Текст торжественной речи, которую Святейший Отец Бенедикт XVI должен был произнести в ходе визита в Римский университет "La Sapienza". Не смотря на то, что университет оказался недостоин ни этой речи, ни визита, текст, подготовленный Папой с такой тщательностью и вдохновением,  был направлен ректорат  и обнародован:

Глубоко уважаемый г-н ректор,
Уважаемые представители политических и гражданских властей,
уважаемые преподаватели и административно-технический персонал,
дорогие студенты!

Встреча с сообществом Римского университета Sapienza по случаю торжественного открытия академического года является для меня поводом для глубокой радости. Веками этот университет отмечает путь и жизнь Рима, давая возможность плодотворно трудиться лучшим интеллектуальным силам во всех областях знания. Как во времена, когда – после основания Папой Бонифацием VIII, – учреждение находилось в прямом подчинении церковных властей, так и в последующем, когда Studium Urbis развивалось как учреждение итальянского государства, ваше академическое сообщество сохранило высокий научный и культурный уровень, который ставит его среди самых престижных университетов мира. Церковь Рима всегда смотрит с симпатией и восхищением на этот университетский центр, признавая его задачу, иногда тяжкую и утомительную, связанную с исследованиями и формированием новых поколений. В последние годы не было недостатка в знаменательных моментах сотрудничества и диалога. Так, в частности, мне бы хотелось упомянуть о всемирной встрече ректоров состоявшейся по случаю Юбилея университетов, в которой ваше сообщество не только взяло на себя труд гостеприимства и организационные вопросы, но и выступило с пророческим и непростым предложением разработки "нового гуманизма для третьего тысячелетия".

Хочу выразить свою благодарность за приглашение, с которым ко мне обратились, прийти в ваш университет и прочитать вам лекцию. Получив его, я прежде всего задался вопросом: «Что может и должен сказать Папа в таких случаях?». Во время лекции в Регенсбурге я говорил, конечно, как Папа, но в первую очередь я говорил там в качестве бывшего профессора этого «моего» университета, пытаясь соединить воспоминания и действительность. Но в университет "Sapienza", древний университет Рима я приглашен именно как Епископ Рима, а потому и должен говорить как таковой. Конечно, "Sapienza" был когда-то папским университетом, но сегодня это светский университет с той автономией, которая, на основе самой учредительной концепции, всегда была частью природы университета, который должен подчиняться исключительно власти истины. В своей свободе от политических и церковных властей университет обретает особую функцию, важную также и для современного общества, нуждающегося в учреждении подобного рода.

Возвращаюсь к своему изначальному вопросу: «Что может и должен сказать Папа на встрече с университетом своего города?». Размышляя над этим вопросом, мне показалось, что он включает в себя другие два, разъяснение которых приведет само по себе к ответу. Итак, следует задаться вопросом: «Какова природа и миссия Папства?». И еще: «Какова природа и миссия университета? Мне бы не хотелось здесь задерживать вас и себя в пространных изысканиях о природе Папства. Вполне достаточно краткого изложения вопроса. Папа является прежде всего Епископом Рима, и как таковой, в силу преемства апостолу Петру, наделен епископской ответственностью по отношению ко всей католической Церкви. Слово "епископ"– episkopos, – которое в своем прямом значении отсылает к "надзирающему", уже в Новом Завете слилось воедино с библейским понятием Пастыря: он тот, кто, находясь на возвышенности, присматривает за общностью, заботясь о правильном пути и сплоченности этой общности. В этом смысле подобное обозначение задачи ориентирует взор прежде всего внутрь верующей общины. Епископ – Пастырь – это человек, заботящийся об этой общине; он хранит ее единство, поддерживая ее на пути к Богу, на пути, указанном согласно христианской вере Иисусом – и не только указанном: Он Сам для нас есть путь. Но эта община, о которой заботится Епископ, – большая она, или маленькая, – живет в мире; ее условия, ход ее развития, ее пример и ее слово неизбежно влияет на все остальное человеческое сообщество в совокупности. Чем она больше, тем сильнее ее хорошее состояние или возможный упадок будут отражаться на всем человечестве. Сегодня мы с большой ясностью видим, как состояние религий и положение Церкви – ее кризисы и обновления – воздействуют на все человечество. Таким образом Папа, именно как Пастырь своей общины, все больше становится также голосом этического разума человечества.

Однако здесь сразу возникает возражение, согласно которому Папа на самом деле говорит не на основе этического разума, но извлекает свои суждения из веры, и что поэтому он не может претендовать на их обязательность для тех, кто не разделяют эту веру. Нам придется еще вернуться к этому аргументу, потому что здесь ставится очень важный, фундаментальный вопрос: «Что такое разум?». Как можно доказать, что какое-то утверждение – в особенности какая-то моральная норма – является "разумной"? Пока же мне бы хотелось лишь вкратце отметить, что John Rawls, хотя и не признаёт за доступными пониманию религиозными доктринами разума "публичного" характера, все же он видит в их "непубличном" разуме, по крайней мере, разум, который не следовало бы, во имя окаменевшей в секуляризме рациональности, просто сбрасывать со счетов тем, кто ее поддерживает. Для него критерий этой разумности заключается, среди прочего, в том, что подобные доктрины происходят из ответственной и мотивированной традиции, в которой на протяжении долгого времени развивалась достаточно здравая аргументация в поддержку соответствующей доктрины. В этом утверждении мне кажется важным признание того, что опыт и доказательство в ходе поколений, историческая основа человеческой мудрости являются также знаком ее разумности и ее непреходящего значения. Перед лицом разума, отрицающего свою историчность, пытающегося самосозидаться на ограниченной почве, оторванной от истории рациональности, человеческую мудрость как таковую – мудрость великих религиозных традиций – следует оценивать как реальность, которую невозможно безнаказанно выбросить в корзину исторических идей.

Вернемся к исходному вопросу. Папа говорит как представитель общины верующих, в которой на протяжении веков ее существования созрела определенная жизненная мудрость; он говорит как представитель общины, хранящей в себе сокровище этического знания и опыта, что является важным для всего человечества: в этом смысле он говорит, как представитель этического разума.

Но теперь следует спросить себя: «А что такое университет? Какова его задача?». Это гигантский вопрос, на который я могу еще раз попытаться ответить очень кратко, почти в телеграфном стиле, с некоторыми наблюдениями. Я думаю, можно сказать, что истинные, глубинные корни университета лежат в свойственной человеку жажде знаний. Человек желает знать все о том, что его окружает. Он желает истины. В этом смысле вопрошания Сократа можно рассматривать как импульс, из которого родился западный университет. Я имею в виду, к примеру, – чтобы упомянуть только один текст, – его спор с Евтифроном, защищавшим перед Сократом мифическую религию и свою набожность. Сократ отвечает на это вопросом: "Значит, ты полагаешь, будто между богами и в самом деле бывают войны, жестокая вражда, битвы и прочее в том же роде … И мы признаем, Евтифрон, что все это правда?" (6 b – c). В этом кажущемся не очень благочестивым вопросе, – который, однако, возник у Сократа из более глубокой и чистой религиозности, из поиска действительно божественного Бога, – христиане первых веков узнали самих себя и свой путь. Они приняли свою веру не в позитивистском ключе, – то есть, как путь, ведущий к выходу из неудовлетворенных желаний; они восприняли ее как рассеяние тумана мифологической религии, чтобы дать место открытию того Бога, Который является сотворяющим Разумом и одновременно Разумом-Любовью. Поэтому вопрошание разума о действительно великом Боге, а также об истинной природе и истинном смысле человека было для них не какой-то проблематичной формой недостатка религиозности, но являлась частью сущности их способа быть религиозными. Следовательно, они не нуждались в том, чтобы немедленно разрешать или откладывать на потом вопрошание Сократа, но они могли, более того, были обязаны принять его и признать в качестве части своей идентичности тернистый поиск разума, чтобы достичь познания полной истины. Таким образом, в сфере христианской веры, в христианском мире мог, и даже был обязан родиться университет.

Необходимо сделать следующий шаг. Человек желает знать – он желает истины. Истина – это прежде всего предмет видения, понимания, предмет теории, – theoría, как называет ее греческая традиция. Но истина никогда не бывает лишь теоретической. Августин, устанавливая связь между Блаженствами из Нагорной Проповеди и дарами Духа, упомянутыми в одиннадцатой главе Книги Исаии, подтвердил взаимность между "scientia" и "tristitia": простое знание, – говорит он, – делает человека грустным. И действительно, – тому, кто видит и изучает лишь то, что происходит в мире, в итоге остается только грустить. Но истина означает больше, чем знание: познание истины имеет своей целью познание добра. Именно в этом и заключается смысл сократова вопрошания: «Каково то добро, что делает нас истинными?». Истина делает нас добрыми и доброта является истинной: вот он, оптимизм, живущий в христианской вере, потому что ей было даровано видение Логоса, созидательного Разума, Который, в воплощении Бога, проявил Себя как Добро, как Сама Доброта.

В средневековом богословии существовал углубленный спор об отношении между теорией и практикой, о правильной связи между знанием и действием, – спор, который нам не следует здесь развивать. Средневековый университет со своими четырьмя факультетами фактически представляет это соотношение. Начнем с факультета, который, согласно тогдашнему представлению был четвертым, то есть, с медицинского факультета. Хотя медицина считалась больше "искусством", чем наукой, все же, ее включение в орбиту universitas несомненно означало, что она располагалась в сфере рациональности, что искусство исцеления находилось под руководством разума, и было выведено из сферы магии. Исцеление является задачей, которая всегда требует больше, чем простого разума, но именно поэтому она нуждается во взаимосвязи между знанием и умением, она нуждается в принадлежности к сфере ratio. Вопрос о связи между практикой и теорией неизбежно возникает на факультете юриспруденции. Речь идет о придании правильной формы человеческой свободе, которая всегда является свободой во взаимном общении: право является предпосылкой свободы, а не ее антагонистом. Но здесь сразу возникает вопрос: «Как определяются критерии справедливости, которые дают возможность пережить свободу и быть человеку добрым?». В этом пункте необходим скачок в настоящее: это вопрос о том, как найти юридическую норму, которая являлась бы гарантией свободы, человеческого достоинства и прав человека. Этот вопрос занимает нас сегодня в демократических процессах формирования мнения, и одновременно тревожит нас как вопрос для будущего человечества. Юрген Хабермас выражает, по-моему, широкое одобрение современной мысли, когда говорит, что легитимность конституционной хартии, как предпосылка законности, проистекает из двух источников: из равноправного политического участия всех граждан и из разумной формы, в которой решаются политические споры. Относительно этой "разумной формы" он отмечает, что она не может быть только борьбой за арифметическое большинство, но должна характеризоваться как " процесс аргументации, чувствительной к истине " (wahrheitssensibles Argumentationsverfahren). Хорошо сказано, но это очень трудно применить в политической практике. Представителями этого публичного "процесса аргументации" являются – мы это знаем – преимущественно партии, в качестве ответственных за формирование политической воли. Фактически, их непременной целью станет прежде всего достижение большинства, и тем самым они почти неизбежно будут давать обещания удовлетворить его интересы; но эти интересы чаще всего являются частными и на самом деле не служат всем. Чувствительность к истине снова и снова подавляется чувствительностью к интересам. Я нахожу знаменательным тот факт, что Хабермас говорит о чувствительности к истине, как об элементе, необходимом в процессе политической аргументации, вводя, таким образом, понятие истины в философскую дискуссию и в политические дебаты.

Но тогда неизбежным становится вопрос Пилата: «Что есть истина? И как ее распознают?». Если для этого отсылают к "публичному разуму", как делает Rawls, обязательно следует еще вопрос: «Что является разумным? Как разум показывает себя истинным разумом?». В любом случае, на основе этого становится очевидным, что в поиске права на свободу, на истину, на справедливое сосуществование должны быть выслушаны инстанции, отличные от партий и заинтересованных групп, не желая тем самым и в малейшей степени опровергнуть их важность. Вернемся к структуре средневекового университета. Наряду с факультетом юриспруденции были факультеты философии и теологии, которым было доверено всестороннее исследование человеческого бытия и вместе с этим задача не дать угаснуть чувствительности к истине. Можно было бы даже сказать, что в этом заключен постоянный и истинный смысл обоих факультетов: быть хранителями чувствительности к истине, не позволять, чтобы человек уклонился от поиска истины. Но как они могут соответствовать этой задаче? Это вопрос, для ответа на который требуется вновь и вновь прилагать напряженные усилия, и который не был никогда поставлен и решен окончательным образом. Так же и я, собственно, могу предложить здесь не ответ, но скорее призыв оставаться в пути с этим вопросом, – в пути с великими, которые на протяжении истории боролись и искали, с их ответами и с их заботой об истине, которая постоянно выводит за пределы каждого отдельного ответа.

Теология и философия образуют в этом своеобразную пару близнецов, в которой ни одна из них не может полностью оторваться от другой, и, тем не менее, каждая должна заниматься своей задачей и сохранять свою идентичность. Исторической является заслуга Фомы Аквинского, который, – в ответ на иное мнение Отцов, вызванное их историческим контекстом – выявил автономность философии, а также право и ответственность, которые свойственны разуму, вопрошающему себя на основе своих сил. Дифференцируясь от неоплатонических философий, в которых религия и философия были неразрывно переплетены, Отцы представляли христианскую веру как истинную философию, подчеркивая также, что эта вера соответствует требованиям разума в поиске истины; что вера – это утвердительное "да" истине, в отличие от мифических религий, ставших простой привычкой. Но затем, к моменту рождения университета, тех религий на Западе больше не существовало, было только христианство, и таким образом следовало по-новому подчеркнуть ответственность, свойственную разуму, который не поглощается верой. Фоме в своих действиях удалось воспользоваться преимуществом: впервые оказались доступными все философские труды Аристотеля; были представлены иудейские и арабские философии, как специфическое усвоение и продолжение греческой философии. Таким образом, христианству, в новом диалоге с разумом других, с которым оно сталкивалось, приходилось бороться за собственную разумность. Факультет философии, который, подобно так называемому "Факультету художников", был до того момента лишь вводным к теологии, стал отныне настоящим факультетом, самостоятельным партнером теологии и отраженной в ней веры. Мы не можем здесь задерживаться на возникшем из этого увлекательном сопоставлении. Я бы сказал, что идея святого Фомы о связи между философией и теологией, может быть выражена в формуле, найденной Халкидонским Собором для христологии: философия и теология должны сообщаться между собой "без смешения и без разделения. "Без смешения" означает, что каждая из них должна сохранять собственную идентичность. Философия должна оставаться поистине поиском разума в собственной свободе и в собственной ответственности; она должна видеть свои границы, и, тем самым, также и свое величие и обширность. Теология должна продолжать черпать из сокровищницы знания, которое изобрела не она сама, которое всегда превосходит ее, и, которое, не будучи полностью исчерпаемым посредством размышления, именно поэтому вновь и вновь будоражит мысль. Наряду с условием "без смешения" действует также условие "без разделения": философия не начинает всякий раз с нуля отдельно взятого размышляющего субъекта, но находится в великом диалоге исторической мудрости, который она снова и снова принимает и развивает критическим и одновременно послушным образом; но ей также не следует отгораживаться от того, что религии, и особенно христианская вера получили и подарили человечеству как указание пути. История доказала ложность многого из того, что было сказано теологами в ходе веков, и даже претворено в практику церковными властями, и что сегодня вносит путаницу. Но в то же время правдой является то, что история святых, история гуманизма, выросшего на основе христианской веры, доказывает истинность этой веры в ее сути, делая ее тем самым также инстанцией для публичного разума. Конечно, многое из того, что говорят теология и вера, может быть усвоено только внутри веры, и, следовательно, не может представляться как требование для тех, кому эта вера остается недоступной. Вместе с тем, однако, правдой является то, что послание христианской веры – это не только "comprehensive religious doctrine", в том смысле, в котором о ней говорит Rawls, но и очищающая сила для самого разума, помогающая ему быть в большей степени самим собой. Христианское послание, исходя из своего происхождения, всегда должно быть ободрением к поиску истины, и, тем самым – силой против давления власти и интересов.

Итак, до сих пор я говорил только о средневековом университете, пытаясь все при этом изложить неизменную природу университета и его задачу. В эпоху современности открылись новые измерения знания, которые в университете осваиваются прежде всего в двух больших областях: в первую очередь в естественных науках, развившихся на основе связи эксперимента и предположительной рациональности материи; во- вторых – в исторических и гуманитарных науках, в которых человек, вглядываясь в зеркало своей истории и проясняя измерения своей природы, пытается лучше узнать самого себя. В этом развитии человечеству открылось не только безграничное измерение знания и возможностей; возросли также знание и признание прав и достоинства человека, и за это мы можем быть только благодарны. Но путь человека никогда нельзя назвать завершенным, и опасность падения в бесчеловечность вовсе не предотвращена, как это видно в панораме современной истории! Опасность западного мира – не касаясь остального мира – сегодня заключается в том, что человек, именно принимая во внимание его знание и возможности, отступает перед вопросом истины. И одновременно это означает, что разум, в итоге, подчиняется давлению интересов и привлекательности пользы, вынужденный признать ее высшим критерием. К сказанному с точки зрения структуры университета следует добавить: существует опасность, что философия, больше не чувствуя себя способной выполнять свою истинную задачу, деградирует в позитивизм; что теология, со своим посланием, обращенным к разуму, будет вытеснена в частную сферу более или менее значительной группы людей. Однако если разум – заботясь о надуманной чистоте – становится глухим к великому посланию которое идет к нему из христианской веры и ее мудрости, то он высыхает как дерево, корни которого больше не доходят до воды, дающей ему жизнь. Он теряет мужество, необходимое для поиска истины, и таким образом он становится не больше, а меньше. В применении к нашей европейской культуре это означает: если она желает лишь самосозидаться на основе и в пределах собственной аргументации, и того, что в настоящий момент ее убеждает, и – озабоченная своим лаицизмом – она отрывается от несущих ей корней, в результате она не становится более разумной и более чистой, но расчленяется и разбивается вдребезги.

Тем самым я возвращаюсь к исходному пункту. Что должен делать или говорить в университете? Наверняка он не должен пытаться авторитарным способом навязать другим веру, которая может быть только дарована в свободе. Помимо своего служения Пастыря Церкви, и на основе внутренней природы этого пастырского служения его задача заключается в том, чтобы не дать угаснуть чувствительности к истине; вновь и вновь призывать разум приняться за поиски истины, блага, Бога, побуждая воспользоваться в этом пути светом, возникшим на протяжении истории христианской веры, и воспринять Иисуса Христа как Свет, просвещающий историю и помогающий найти путь к будущему.

Из Ватикана, 17 января 2008 года

BENEDICTUS XVI

Перевод: София Халходжаева, Agnuz
                                © Copyright 2006 - Libreria Editrice Vaticana